«Новейший завет», реж. Жако ван Дормель, 2015

Как говорится в одной неизвестной песне: «Абсурд крепчал, пора принять таблетку». Фильм Жако Ван Дормеля «Новейший завет» (Le tout nouveau testament) можно в какой-то мере назвать этой самой таблеткой от абсурда, впрочем, абсурд не лечится таблетками.

По замыслу режиссёра — сомнений нет, Бог существует. Он живет в Брюсселе. И имя его пишется с большой буквы только потому, что оно — личное. Бог занимается тем, что  посылает на людей все новые и новые несчастья. Между делом, Бог программирует подленькие законы бытия, которые мы привыкли считать законом Мерфи. Бутерброд всегда падает маслом вниз, соседняя очередь в супермаркете двигается быстрее, а если вам довелось полюбить женщину, жить вы будете не с ней… ну, и так далее. Кроме того, Бог носит старые треники, любит выпить и слывет домашним тираном. Его супруга (по логике сюжета — Богиня) не смеет и слова молвить деспотичному мужу, его старший сын как-то устроил бунт, немного погулял по воде да и застыл гипсовой фигуркой на каминной полке. Его дочь носит имя богини утренней зари, она восстает против жестокости отца и готова подарить человечеству новую надежду. Эя взламывает компьютер творца, рассылает людям даты их смерти, чтобы ослабить богобоязненность , и отправляется на улицы Брюсселя собирать шестерку своих апостолов (в совокупности с уже известными их должно стать восемнадцать – как в команде по бейсболу, который так любит ее затюканная мать) и писать свой Новейший завет.

zavet

Это сюжет вкратце. Так о чём же это всё?

Жако ван Дормель — в своём репертуаре. Он снова снял кино о вариативности человеческого существования и необходимости жить своей жизнью. Идея эта была заявлена в арт-хаусном «Господине Никто»: каждый выбор порождает бесчисленное множество версий завтрашнего дня, но это не повод бояться принимать решения . Здесь люди связаны осознанием своей смертности, если не сказать внезапной смертности. Неопределенность будущего вызывает у них то ли страх, то ли апатию, но в любом случае заставляет быть не там, не теми и не с теми. Знание предначертанного освобождает героев, избавляет от условностей, открывает путь к любви и мечте. Мечты, что характерно для режиссера, оказываются весьма экстравагантными. Порой даже слишком.

Если мальчик, решающийся превратиться в девочку, выглядит как вполне добрая ирония над современной лояльностью сексуальным меньшинствам, то героиня Денев, сожительствующая с гориллой — это всё-таки чересчур. Китч расцветает по нарастающей, стирая очарование самой утонченной истории первого апостола, девушки Аурэль, потерявшей вкус к жизни еще в детстве, вместе с рукой, оторванной поездом метро (символ, кстати, характерный для всех фильмов ван Дормеля: поезд как потерянный шанс, упущенная возможность счастья). Пронзительная печаль Генделя сменяется цирковыми фанфарами, и даже местный и весьма недалекий Бог не подумал бы, что это хорошо.

«В современной культурной парадигме Бог давно перестал быть фигурой недосягаемой. Теперь это то ли растиражированный и весьма поднадоевший бренд, то ли персонаж, слепленный наподобие Санта-Клауса из супермаркета, которого каждый так и норовит потрогать за бороду».

 Ван Дормель апеллирует ко Всевышнему с дерзостью и непосредственностью, например, популярного сетевого поэта или же ребенка, что, в принципе, одно и то же. В современной культурной парадигме Бог давно перестал быть фигурой недосягаемой. Теперь это то ли растиражированный и весьма поднадоевший бренд, то ли персонаж, слепленный наподобие Санта-Клауса из супермаркета, которого каждый так и норовит потрогать за бороду. Ну, или, как в нашем случае, за полу засаленного халата. Ван Дормель легко допускает за Господом даже не справедливую ветхозаветную суровость, а некий садизм, после чего насмешливо воздает ему по заслугам, отправляя на сборку стиральных машин в Узбекистан, и предлагает человеку самому не плошать, тем более, что и надеяться особо не на кого.

novejshij

Задорное панибратство в обращении Богу неожиданно соседствует со смущением в разговоре о любви. Герои демонстрируют удивительную неловкость, а режиссер маскирует серьезность беседы характерными постмодернистскими усмешками. Он и любит своих апостолов, и жалеет, но не может удержаться от подтрунивания над их комплексами, заставляющими стесняться проявления чувств. Сопутствующая визуальная феерия (правда, гораздо более сдержанная, чем в «Господине Никто») со всеми вальсирующими кистями рук и прогулками в панамке до Антарктики здесь не выглядит абстрактным  упражнением, она возвращает ощущение праздника, характерное для детства — поры наиболее раскрепощенного восприятия действительности.

Недаром Эя каждому из своих апостолов задает вопрос о том, что становится с детьми, и от каждого слышит неутешительный диагноз – они вырастают. По ван Дормелю, кроме любви, этому миру остро не хватает капельки инфантильности.

bog1

От Аксиньи Домео

И всё бы ничего. Легко, забавно, увлекательно. И Брюссель меня порадовал, он именно такой. Но сам стиль повествования в этом фильме заставляет его не воспринимать серьёзно, за всеми этими милашествами и эпатажем очень сложно увидеть нечто большее. Фильм обречён быть разобранным на красивые картинки по пабликам, на саундтрек, на разные: «Ой, а помнишь, в «Новейшем завете»…». Такая же история случилась с «Господином Никто». Форма — содержательна, а содержание — формально. Может быть, это стоило бы внести в Самый Новейший завет?..

По материалам Postcriticism.ru,

автор: Виктория Горбенко

 

Оставить комментарий

Connect with:



Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *